Интервью Евгения Цыганова: «Мастер, не нужен никому»
25 января в прокат выходит самый, пожалуй, ожидаемый фильм года — «Мастер и Маргарита», новая экранизация культового романа Булгакова в современном осмыслении. Сыгравший в картине Мастера (или не совсем его), Евгений Цыганов рассказал о том, верит ли он сам в мистику и почему согласился сниматься вместе с женой Юлией Снигирь в главных ролях.
Известно, что любая экранизация «Мастера и Маргариты» автоматически сопровождается трудностями поистине мистическими или даже мировыми катаклизмами. Картина Михаила Локшина не исключение: международный прокат картины планировала Universal, партнером фильма был заявлен бренд Cartier, зарубежные фестивали ждали премьеру, но февраль 2022 года спутал все карты. Евгений Цыганов, сыгравший Мастера, считает, что отчасти это делает фильм только острее: на фоне слома старого мира трагедии отдельных людей звучат куда убедительнее. О том, как не сойти с ума, пытаясь осознать множество слоев романа Булгакова, и чем бескомпромиссность отличается от обреченности, — в его интервью Кинопоиску.
— Ну как, у вас есть ощущение, что вот оно, сняли великое кино?
— Как-то уже в вашем вопросе заложена ирония. Режиссер Миша Локшин очень внимательно отнесся к этому материалу и со сценаристом Романом Кантором придумал достаточно нетривиальный ход, позволяющий быть не только иллюстраторами романа, но и авторами собственного произведения.
В фильме появился мир писателя, который пишет роман «Мастер и Маргарита» и живет в 30-е годы прошлого столетия — время так называемой стройки века. А события романа, который он пишет, разворачиваются для него в некоем будущем построенного социализма. Миша это объяснял тем, что во времена, когда Булгаков писал роман, на Патриарших не ходили трамваи, но их собирались запустить. А если это построенный социализм, то в нем уже есть Дворец Советов, в небе летают дирижабли, и именно в построенный социализм приезжает Воланд, потому что ему интересно увидеть результат: а что же, ребята, у вас получилось? Дальше перед нами стояла задача найти общую актерскую интонацию.
Задача непростая, потому что, с одной стороны, «Мастер и Маргарита» предполагают определенную яркость, понятную всем, а с другой — если с этой яркостью переборщить, то получится «некий актерский перепляс». Булгаков для этого — благодатная почва, как любая сатира. Не знаю, насколько удалось сделать так, чтобы вышло цельно. Я еще не видел кино… Ну и потом я, наверное, не самый объективный зритель. В любом случае, фильм должен быть очень красивым, а великий он или нет, покажет время.
— Но вам же, наверное, важен его успех?
— Мой мастер Пётр Фоменко говорил, что в нашем деле иногда предмет разговора важнее успеха. Не знаю, мне сложно судить по поводу какой-то успешности или неуспешности. Наверное, я уже в той категории, когда могу говорить «с годами», и вот мне кажется, что с годами все-таки ожидание успеха от фильма, в котором снялся, не настолько острое. Сам факт, что фильм выходит, — это уже чудо. Это все-таки Булгаков. «Мастер и Маргарита» — это такая штуковина, которая может не случиться просто потому что.
— Сложности с выходом фильма довольно показательно зарифмовались с тем, что переживает Мастер, когда помимо его воли важная для него работа теряется на фоне великой стройки нового мира. Вы чувствуете, что роман сегодня стал еще актуальнее?
— Когда происходят катаклизмы, то классические и даже не очень классические произведения начинают звучать особенно остро, и зритель начинает воспринимать текст внимательнее. Это я как театральный актер вам говорю. Не обязательно это должны быть катаклизмы на уровне мировом или государственном, но даже на личном. Смерть близкого человека и для артиста может изменить целиком его понимание и восприятие роли, а значит, и для зрителя, который придет в зал. А когда эта болячка общая… Как сказала одна критик, придя не так давно на спектакль: «Я слышала биение сердца зала». К сожалению, это биение сердца зала очень сложно услышать в спокойные времена. Его отчетливее слышно, когда всем становится действительно тревожно.
— Я как раз перед интервью был на вашем спектакле «Я Сергей Образцов», и он мне показался отчасти созвучным вашей роли в фильме. Там тоже много разных сломов, коллективной и личной боли. Насколько вы из одного персонажа что-то брали или не брали в другого или это у вас абсолютно разделенные сущности?
— «Образцов» создавался параллельно со съемками «Мастера и Маргариты», поэтому, возможно, они действительно приобрели схожие черты. Но если от Сергея Владимировича нам осталось очень много — разных записей, включая звучание голоса, его манеру, — и тут можно было на что-то ориентироваться, то в случае с Мастером, как ни странно, мы ориентировались на то, что есть мнения, будто прототипом главного героя был сам Булгаков.
Но никакой хроники, связанной с Булгаковым, толком не осталось, и мы не знаем, как он разговаривал, двигался. Тем не менее связь между Мастером и Образцовым в том, что оба они те, кого принято называть творческой интеллигенцией. Это люди создающие, увлеченные тем, что они создают, в некотором смысле хрупкие, чувствительные, рефлексирующие, думающие. И все это может стать для них и проблемой. Как мы знаем, от переживаний и мыслей люди заболевают, в том числе нервически. Но, с другой стороны, творчеством можно и спасаться от таких недомоганий, как, например, депрессия. В театре говорят: сцена лечит. Артист приходит заболевший, ему очень плохо, он выходит на сцену, и на эти два часа ему становится лучше, и дышится, и ходится.
— Ну, к примеру, Мастер — человек, который отторгает компромиссы, выходит из системы, где люди говорят: «Старик, ты же понимаешь». Он просто наблюдает за тем, как тлеет город. В этом смысле Образцов гораздо больше компромиссов в своей жизни допустил, на то он и не вымышленный персонаж. Как вы в этом смысле смотрели на своего Мастера? И насколько примеряли на то, что сейчас происходит, скажем так, в актерской среде?
— Мне кажется, что говорить о бескомпромиссности Мастера не совсем корректно. Речь, скорее, об обреченности. То, что он делает, не нужно обществу, людям — никому. И тут появляется женщина, которая говорит: «Мне это нужно».
Сейчас многие обсуждают, а может ли существовать искусство в концлагере, а может ли существовать искусство во время войны, насколько это оправданно. Дмитрий Анатольевич Крымов, к которому я с огромным уважением отношусь и считаю его одним из крупнейших художников современности, говорит так: можете писать — пишите. Тем более что если мы говорим о терапии, часто это становится просто спасением для самого автора. У Образцова это были куклы, у Параджанова — коллажи, у Мастера — его роман.
— Все-таки кого вы играете? Мастера или Булгакова?
— Писателя, который вроде бы и Булгаков, потому что пишет роман, написанный Булгаковым, но при этом он не Булгаков, а все-таки мастер из романа. В первый момент может возникнуть вопрос: а позволительно ли так обращаться с великим романом и его автором? Но Булгаков же взял на себя смелость написать разговор Иешуа и Понтия Пилата. А этот Иешуа — это Иисус или все-таки не совсем Иисус? И если Иисус, как он мог себе позволить писать за него прямую речь? Это не чересчур ли?
— Раз мы выше заговорили о спасении: вы как спасаетесь персонально?
— Рядом со мной любимые люди. Моя семья, мои друзья. Даже если время от времени нас разделяют расстояния. Ну, и работа. Очень надеюсь, что не буду зависеть от того, дают мне возможность делать что-то или нет. Ну а если нет, то буду, не знаю, выпиливать лобзиком. Есть масса примеров людей, которые в самые сложные времена в самых сложных обстоятельствах продолжали и жить, и любить, и творить.
— Не могу не задать вопрос: как разделять личное и рабочее, когда вы с женой буквально играете две центральные роли? Юлия говорила, что у вас были очень оживленные споры.
— Я вообще редко спорю, мне кажется. Нет, конечно, иногда спорю, но чтобы с Юлей… Я же не самоубийца, у нас очень неравные силы. Я иногда свое мнение озвучиваю, и оно просто принимается или нет. Мы же с Юлей познакомились на съемочной площадке, и я сразу увидел, что она действительно очень крутая актриса. На мой взгляд. Но, видимо, его разделяют и Андрей Сергеевич Смирнов, и Паоло Соррентино, и много других замечательных мастеров. И Юрий Николаевич Погребничко (театральный режиссер, ведет курс в Институте им. Щукина. — Прим. ред.) в какой-то момент сказал: «Ты понимаешь, Юля же не умеет притворяться, ее пространство гнетет». И я вдруг увидел, что Юля действительно не очень умеет притворяться. Мне кажется, это редкий дар — быть настоящей.
— Я так понял, идея снимать вас вместе появилась не сразу?
— Юля была утверждена еще до того, как в этой картине нашлись все действующие лица, включая режиссера и сценариста. Я-то впрыгнул в самый последний момент. Не от хорошей жизни, я так понимаю, ко мне пришли. Уже надо было начинать снимать, а Мастера не могли найти, и меня позвали на пробы. А у меня накануне отменился проект, и я подумал: наверное, это какой-то знак. Как сказано у Булгакова: «Тот, кто любит, должен разделять участь того, кого он любит».
— Насколько вы сами верите в мистику?
— Ну, как сказать… Я сегодня написал Ивану Твердовскому, например: «Слушай, а когда твой фильм выходит?» Не то что я когда-нибудь писал Ивану Твердовскому, просто вдруг вспомнил про его фильм. Он говорит: «Вот тогда-то премьера». И тут смотрю, а у него день рождения, оказывается. Конечно, это не мистика, а просто совпадение. Я помню, кстати, Юлину историю о том, как она ехала на пробы в наш фильм, встала в какую-то страшную пробку и написала Мише: «Видимо, меня не пускает Булгаков к вам на пробы». На что Миша ответил: «Юля, если мы будем во всем искать мистику, то просто сойдем с ума к чертовой матери, потому что нельзя все так воспринимать».
— Вы же с ним в первый раз работали. Какое он на вас произвел впечатление?
— Миша вообще педант. Даже нет, он именно что максималист. Я в свое время смотрел, простите за сравнение, «Шерлока Холмса» Гая Ричи и думал: какие же классные катышки на пиджаке у доктора Ватсона в исполнении Джуда Лоу. Это же не катышки, а какой-то подарок, это же такая фактура. Это же какие-то костюмеры взяли этот пиджак, начесали этих катышков и сидели, наверное, и страшно перлись. Почему же у нас не так? Нет, бывают прекрасные художники по костюмам, и я не то чтобы гоню на наш кинематограф, но Миша как раз очень въедливый относительно деталей и умеет слушать и слышать. Когда у тебя в картине лошади, трамваи, дирижабли, массовка в двести человек, уже не до актерских задач, поэтому Миша просил нас приезжать на площадку накануне съемок, чтобы мы могли развести мизансцены и проговорить все волнующие нас вопросы. Такой подход — редкость. Ну и потом огромное уважение вызывает то, что Миша не только ориентируется в романе, но и очень внимательно проштудировал все его возможные редакции.
— Тогда финальный и вполне формальный вопрос. Что вы думаете о москвичах и испортил ли их сейчас квартирный вопрос?
— Я человек эмоциональный при всей внешней невозмутимости, в которой меня обвиняют, но, с другой стороны, в последнее время пытаюсь немножечко останавливать в себе внутреннего судью, ловить себя за руку. Мне стало неинтересно ковыряться в том, кого что испортило. Я иногда смотрю на какого-то человека, на его поступки и думаю: какой же ты… Но вдруг неожиданно для себя обнаруживаю, что там, где должно было включиться осуждение, во мне часто включается сочувствие. Я вижу вдруг, что этот человек, совершающий ту или иную гадость, по сути, несчастный. И мне его жаль. Возможно, это уже возрастное у меня.
— Близитесь к аксакальству.
— Вероятно. Но это срабатывает не всегда. Потому что когда я вижу откровенную мерзость, то меня на физиологическом уровне тошнит. А когда понимаю, что мы просто по мировоззрению не совпадаем с человеком, или я вижу, что он дурак, то думаю: «Ну так вот у него, бедного, сложилась жизнь».
Вот, допустим, украли у тебя что-то, и думаешь: «Наверное, не от хорошей жизни украли». Жалко, что эти люди доведены до необходимости воровать, или как-то подстраиваться, или врать. Дай бог, чтобы каким-то волшебным образом случилось, чтобы если не наши дети, то… Да нет, хотелось бы, чтобы уже и у наших детей не было необходимости врать, воровать и лицемерить.
Известно, что любая экранизация «Мастера и Маргариты» автоматически сопровождается трудностями поистине мистическими или даже мировыми катаклизмами. Картина Михаила Локшина не исключение: международный прокат картины планировала Universal, партнером фильма был заявлен бренд Cartier, зарубежные фестивали ждали премьеру, но февраль 2022 года спутал все карты. Евгений Цыганов, сыгравший Мастера, считает, что отчасти это делает фильм только острее: на фоне слома старого мира трагедии отдельных людей звучат куда убедительнее. О том, как не сойти с ума, пытаясь осознать множество слоев романа Булгакова, и чем бескомпромиссность отличается от обреченности, — в его интервью Кинопоиску.
— Ну как, у вас есть ощущение, что вот оно, сняли великое кино?
— Как-то уже в вашем вопросе заложена ирония. Режиссер Миша Локшин очень внимательно отнесся к этому материалу и со сценаристом Романом Кантором придумал достаточно нетривиальный ход, позволяющий быть не только иллюстраторами романа, но и авторами собственного произведения.
В фильме появился мир писателя, который пишет роман «Мастер и Маргарита» и живет в 30-е годы прошлого столетия — время так называемой стройки века. А события романа, который он пишет, разворачиваются для него в некоем будущем построенного социализма. Миша это объяснял тем, что во времена, когда Булгаков писал роман, на Патриарших не ходили трамваи, но их собирались запустить. А если это построенный социализм, то в нем уже есть Дворец Советов, в небе летают дирижабли, и именно в построенный социализм приезжает Воланд, потому что ему интересно увидеть результат: а что же, ребята, у вас получилось? Дальше перед нами стояла задача найти общую актерскую интонацию.
Задача непростая, потому что, с одной стороны, «Мастер и Маргарита» предполагают определенную яркость, понятную всем, а с другой — если с этой яркостью переборщить, то получится «некий актерский перепляс». Булгаков для этого — благодатная почва, как любая сатира. Не знаю, насколько удалось сделать так, чтобы вышло цельно. Я еще не видел кино… Ну и потом я, наверное, не самый объективный зритель. В любом случае, фильм должен быть очень красивым, а великий он или нет, покажет время.
— Но вам же, наверное, важен его успех?
— Мой мастер Пётр Фоменко говорил, что в нашем деле иногда предмет разговора важнее успеха. Не знаю, мне сложно судить по поводу какой-то успешности или неуспешности. Наверное, я уже в той категории, когда могу говорить «с годами», и вот мне кажется, что с годами все-таки ожидание успеха от фильма, в котором снялся, не настолько острое. Сам факт, что фильм выходит, — это уже чудо. Это все-таки Булгаков. «Мастер и Маргарита» — это такая штуковина, которая может не случиться просто потому что.
— Сложности с выходом фильма довольно показательно зарифмовались с тем, что переживает Мастер, когда помимо его воли важная для него работа теряется на фоне великой стройки нового мира. Вы чувствуете, что роман сегодня стал еще актуальнее?
— Когда происходят катаклизмы, то классические и даже не очень классические произведения начинают звучать особенно остро, и зритель начинает воспринимать текст внимательнее. Это я как театральный актер вам говорю. Не обязательно это должны быть катаклизмы на уровне мировом или государственном, но даже на личном. Смерть близкого человека и для артиста может изменить целиком его понимание и восприятие роли, а значит, и для зрителя, который придет в зал. А когда эта болячка общая… Как сказала одна критик, придя не так давно на спектакль: «Я слышала биение сердца зала». К сожалению, это биение сердца зала очень сложно услышать в спокойные времена. Его отчетливее слышно, когда всем становится действительно тревожно.
— Я как раз перед интервью был на вашем спектакле «Я Сергей Образцов», и он мне показался отчасти созвучным вашей роли в фильме. Там тоже много разных сломов, коллективной и личной боли. Насколько вы из одного персонажа что-то брали или не брали в другого или это у вас абсолютно разделенные сущности?
— «Образцов» создавался параллельно со съемками «Мастера и Маргариты», поэтому, возможно, они действительно приобрели схожие черты. Но если от Сергея Владимировича нам осталось очень много — разных записей, включая звучание голоса, его манеру, — и тут можно было на что-то ориентироваться, то в случае с Мастером, как ни странно, мы ориентировались на то, что есть мнения, будто прототипом главного героя был сам Булгаков.
Но никакой хроники, связанной с Булгаковым, толком не осталось, и мы не знаем, как он разговаривал, двигался. Тем не менее связь между Мастером и Образцовым в том, что оба они те, кого принято называть творческой интеллигенцией. Это люди создающие, увлеченные тем, что они создают, в некотором смысле хрупкие, чувствительные, рефлексирующие, думающие. И все это может стать для них и проблемой. Как мы знаем, от переживаний и мыслей люди заболевают, в том числе нервически. Но, с другой стороны, творчеством можно и спасаться от таких недомоганий, как, например, депрессия. В театре говорят: сцена лечит. Артист приходит заболевший, ему очень плохо, он выходит на сцену, и на эти два часа ему становится лучше, и дышится, и ходится.
— Ну, к примеру, Мастер — человек, который отторгает компромиссы, выходит из системы, где люди говорят: «Старик, ты же понимаешь». Он просто наблюдает за тем, как тлеет город. В этом смысле Образцов гораздо больше компромиссов в своей жизни допустил, на то он и не вымышленный персонаж. Как вы в этом смысле смотрели на своего Мастера? И насколько примеряли на то, что сейчас происходит, скажем так, в актерской среде?
— Мне кажется, что говорить о бескомпромиссности Мастера не совсем корректно. Речь, скорее, об обреченности. То, что он делает, не нужно обществу, людям — никому. И тут появляется женщина, которая говорит: «Мне это нужно».
Сейчас многие обсуждают, а может ли существовать искусство в концлагере, а может ли существовать искусство во время войны, насколько это оправданно. Дмитрий Анатольевич Крымов, к которому я с огромным уважением отношусь и считаю его одним из крупнейших художников современности, говорит так: можете писать — пишите. Тем более что если мы говорим о терапии, часто это становится просто спасением для самого автора. У Образцова это были куклы, у Параджанова — коллажи, у Мастера — его роман.
— Все-таки кого вы играете? Мастера или Булгакова?
— Писателя, который вроде бы и Булгаков, потому что пишет роман, написанный Булгаковым, но при этом он не Булгаков, а все-таки мастер из романа. В первый момент может возникнуть вопрос: а позволительно ли так обращаться с великим романом и его автором? Но Булгаков же взял на себя смелость написать разговор Иешуа и Понтия Пилата. А этот Иешуа — это Иисус или все-таки не совсем Иисус? И если Иисус, как он мог себе позволить писать за него прямую речь? Это не чересчур ли?
— Раз мы выше заговорили о спасении: вы как спасаетесь персонально?
— Рядом со мной любимые люди. Моя семья, мои друзья. Даже если время от времени нас разделяют расстояния. Ну, и работа. Очень надеюсь, что не буду зависеть от того, дают мне возможность делать что-то или нет. Ну а если нет, то буду, не знаю, выпиливать лобзиком. Есть масса примеров людей, которые в самые сложные времена в самых сложных обстоятельствах продолжали и жить, и любить, и творить.
— Не могу не задать вопрос: как разделять личное и рабочее, когда вы с женой буквально играете две центральные роли? Юлия говорила, что у вас были очень оживленные споры.
— Я вообще редко спорю, мне кажется. Нет, конечно, иногда спорю, но чтобы с Юлей… Я же не самоубийца, у нас очень неравные силы. Я иногда свое мнение озвучиваю, и оно просто принимается или нет. Мы же с Юлей познакомились на съемочной площадке, и я сразу увидел, что она действительно очень крутая актриса. На мой взгляд. Но, видимо, его разделяют и Андрей Сергеевич Смирнов, и Паоло Соррентино, и много других замечательных мастеров. И Юрий Николаевич Погребничко (театральный режиссер, ведет курс в Институте им. Щукина. — Прим. ред.) в какой-то момент сказал: «Ты понимаешь, Юля же не умеет притворяться, ее пространство гнетет». И я вдруг увидел, что Юля действительно не очень умеет притворяться. Мне кажется, это редкий дар — быть настоящей.
— Я так понял, идея снимать вас вместе появилась не сразу?
— Юля была утверждена еще до того, как в этой картине нашлись все действующие лица, включая режиссера и сценариста. Я-то впрыгнул в самый последний момент. Не от хорошей жизни, я так понимаю, ко мне пришли. Уже надо было начинать снимать, а Мастера не могли найти, и меня позвали на пробы. А у меня накануне отменился проект, и я подумал: наверное, это какой-то знак. Как сказано у Булгакова: «Тот, кто любит, должен разделять участь того, кого он любит».
— Насколько вы сами верите в мистику?
— Ну, как сказать… Я сегодня написал Ивану Твердовскому, например: «Слушай, а когда твой фильм выходит?» Не то что я когда-нибудь писал Ивану Твердовскому, просто вдруг вспомнил про его фильм. Он говорит: «Вот тогда-то премьера». И тут смотрю, а у него день рождения, оказывается. Конечно, это не мистика, а просто совпадение. Я помню, кстати, Юлину историю о том, как она ехала на пробы в наш фильм, встала в какую-то страшную пробку и написала Мише: «Видимо, меня не пускает Булгаков к вам на пробы». На что Миша ответил: «Юля, если мы будем во всем искать мистику, то просто сойдем с ума к чертовой матери, потому что нельзя все так воспринимать».
— Вы же с ним в первый раз работали. Какое он на вас произвел впечатление?
— Миша вообще педант. Даже нет, он именно что максималист. Я в свое время смотрел, простите за сравнение, «Шерлока Холмса» Гая Ричи и думал: какие же классные катышки на пиджаке у доктора Ватсона в исполнении Джуда Лоу. Это же не катышки, а какой-то подарок, это же такая фактура. Это же какие-то костюмеры взяли этот пиджак, начесали этих катышков и сидели, наверное, и страшно перлись. Почему же у нас не так? Нет, бывают прекрасные художники по костюмам, и я не то чтобы гоню на наш кинематограф, но Миша как раз очень въедливый относительно деталей и умеет слушать и слышать. Когда у тебя в картине лошади, трамваи, дирижабли, массовка в двести человек, уже не до актерских задач, поэтому Миша просил нас приезжать на площадку накануне съемок, чтобы мы могли развести мизансцены и проговорить все волнующие нас вопросы. Такой подход — редкость. Ну и потом огромное уважение вызывает то, что Миша не только ориентируется в романе, но и очень внимательно проштудировал все его возможные редакции.
— Тогда финальный и вполне формальный вопрос. Что вы думаете о москвичах и испортил ли их сейчас квартирный вопрос?
— Я человек эмоциональный при всей внешней невозмутимости, в которой меня обвиняют, но, с другой стороны, в последнее время пытаюсь немножечко останавливать в себе внутреннего судью, ловить себя за руку. Мне стало неинтересно ковыряться в том, кого что испортило. Я иногда смотрю на какого-то человека, на его поступки и думаю: какой же ты… Но вдруг неожиданно для себя обнаруживаю, что там, где должно было включиться осуждение, во мне часто включается сочувствие. Я вижу вдруг, что этот человек, совершающий ту или иную гадость, по сути, несчастный. И мне его жаль. Возможно, это уже возрастное у меня.
— Близитесь к аксакальству.
— Вероятно. Но это срабатывает не всегда. Потому что когда я вижу откровенную мерзость, то меня на физиологическом уровне тошнит. А когда понимаю, что мы просто по мировоззрению не совпадаем с человеком, или я вижу, что он дурак, то думаю: «Ну так вот у него, бедного, сложилась жизнь».
Вот, допустим, украли у тебя что-то, и думаешь: «Наверное, не от хорошей жизни украли». Жалко, что эти люди доведены до необходимости воровать, или как-то подстраиваться, или врать. Дай бог, чтобы каким-то волшебным образом случилось, чтобы если не наши дети, то… Да нет, хотелось бы, чтобы уже и у наших детей не было необходимости врать, воровать и лицемерить.